Nous chercher vérité dans un faute, mien ami...

***

Неподвижные люди у стен были главарями банд — некоторых Румата давно знал в лицо. Сами по себе эти тупые животные стоили немного. Их психология была не сложнее психологии среднего лавочника. Они были невежественны, беспощадны и хорошо владели ножами и короткими дубинками. А вот человек у конторки…


Его звали Вага Колесо, и он был всемогущим, не знающим конкурентов главою всех преступных сил Запроливья — от Питанских болот на западе Ирукана до морских границ торговой республики Соан. Он был проклят всеми тремя официальными церквами Империи за неумеренную гордыню, ибо называл себя младшим братом царствующих особ. Он располагал ночной армией общей численностью до десяти тысяч человек, богатством в несколько сотен тысяч золотых, а агентура его проникала в святая святых государственного аппарата. За последние двадцать лет его четырежды казнили, каждый раз при большом стечении народа; по официальной версии, он в настоящий момент томился сразу в трех самых мрачных застенках Империи, а дон Рэба неоднократно издавал указы «касательно возмутительного распространения государственными преступниками и иными злоумышленниками легенд о так называемом Ваге Колесе, на самом деле не существующем и, следовательно, легендарном». Тот же дон Рэба вызывал к себе, по слухам, некоторых баронов, располагающих сильными дружинами, и предлагал им вознаграждение: пятьсот золотых за Вагу мертвого и семь тысяч золотых за живого. Самому Румате пришлось в свое время потратить немало сил и золота, чтобы войти в контакт с этим человеком. Вага вызывал в нем сильнейшее отвращение, но иногда был чрезвычайно полезен, буквально незаменим. Кроме того, Вага сильно занимал Румату как ученого. Это был любопытнейший экспонат в его коллекции средневековых монстров, личность, не имеющая, по‑видимому, совершенно никакого прошлого…


---
Румата сейчас же встал.


— Благодарю тебя, почтенный, — сказал он. Он шагнул на середину комнаты и положил на конторку мешочек с десятком золотых. — Оставляю тебя с просьбой: если тебе станет что‑нибудь известно, дай мне знать. — Он прикоснулся к шляпе. — Прощай.


Возле самой двери он остановился и небрежно сказал через плечо:


— Ты тут говорил что‑то об ученых людях. Мне пришла сейчас в голову мысль. Я чувствую, трудами короля в Арканаре через месяц не отыщешь ни одного порядочного книгочея. А я должен основать в метрополии университет, потому что дал обет за излечение меня от черного мора. Будь добр, когда подналовишь книгочеев, извести сначала меня, а потом уже дона Рэбу. Может статься, я отберу себе парочку для университета.


— Не дешево обойдется, — сладким голосом предупредил Вага. — Товар редкостный, не залеживается.


— Честь дороже, — высокомерно сказал Румата и вышел.



***


— Кто еще?


— Девка какая‑то. А может, дона. По обращению вроде девка — ласковая, а одета по‑благородному… Красивая.


Кира, подумал Румата с нежностью и облегчением. Ох, как славно! Как чувствовала, маленькая моя… Он постоял, закрыв глаза, собираясь с мыслями.


— Прогнать, что ли? — деловито спросил мальчик.


— Балда ты, — сказал Румата. — Я тебе прогоню!.. Где она?


— Да в кабинете, — сказал мальчик, неумело улыбаясь.


Румата скорым шагом направился в кабинет.


— Вели обед на двоих, — приказал он на ходу. — И смотри: никого не пускать! Хоть король, хоть черт, хоть сам дон Рэба…


Она была в кабинете, сидела с ногами в кресле, подпершись кулачком, и рассеянно перелистывала «Трактат о слухах». Когда он вошел, она вскинулась, но он не дал ей подняться, подбежал, обнял и сунул нос в пышные душистые ее волосы, бормоча: «Как кстати, Кира!.. Как кстати!..»


Ничего в ней особенного не было. Девчонка как девчонка, восемнадцать лет, курносенькая, отец помощник писца в суде, брат — сержант у штурмовиков. И замуж ее медлили брать, потому что была рыжая, а рыжих в Арканаре не жаловали. По той же причине была она на удивление тиха и застенчива, и ничего в ней не было от горластых, пышных мещанок, которые очень ценились во всех сословиях. Не была она похожа и на томных придворных красавиц, слишком рано и на всю жизнь познающих, в чем смысл женской доли. Но любить она умела, как любят сейчас на Земле, — спокойно и без оглядки…


— Почему ты плакала?


— Почему ты такой сердитый?


— Нет, ты скажи, почему ты плакала?


— Я тебе потом расскажу. У тебя глаза совсем‑совсем усталые… Что случилось?


— Потом. Кто тебя обидел?


— Никто меня не обидел. Увези меня отсюда.


— Обязательно.


— Когда мы уедем?


— Я не знаю, маленькая. Но мы обязательно уедем.


— Далеко?


— Очень далеко.


— В метрополию?


— Да… в метрополию. Ко мне.


— Там хорошо?


— Там дивно хорошо. Там никто никогда не плачет.


— Так не бывает.


— Да, конечно. Так не бывает. Но ты там никогда не будешь плакать.


— А какие там люди?


— Как я.


— Все такие?


— Не все. Есть гораздо лучше.


— Вот это уж не бывает.


— Вот это уж как раз бывает!


— Почему тебе так легко верить? Отец никому не верит. Брат говорит, что все свиньи, только одни грязные, а другие нет. Но им я не верю, а тебе всегда верю…


— Я люблю тебя…


— Подожди… Румата… Сними обруч… Ты говорил — это грешно…


Румата счастливо засмеялся, стянул с головы обруч, положил его на стол и прикрыл книгой.


— Это глаз бога, — сказал он. — Пусть закроется… — Он поднял ее на руки. — Это очень грешно, но когда я с тобой, мне не нужен бог. Правда?


— Правда, — сказала она тихонько.



***


— А вот я ни черта не боюсь! Я бью серую сволочь, как только она мне попадется!


— Что там сипит эта пивная бочка? — громко осведомился серый капитан с длинным лицом.


Барон удовлетворенно улыбнулся. Он с грохотом выбрался из‑за стола и взгромоздился на скамью. Румата, подняв брови, принялся за второе крылышко.


— Эй вы, серые подонки! — заорал барон, надсаживаясь, словно офицеры были за версту от него. — Знайте, что третьего дня я, барон Пампа дон Бау, задал вашим ха‑ар‑рошую трепку! Вы понимаете, мой друг, — обратился он к Румате из‑под потолка, — пили это мы с отцом Кабани вечером у меня в замке. Вдруг прибегает мой конюх и сообщает, что шайка серых р‑разносит корчму «Золотая Подкова». Мою корчму, на моей родовой земле! Я командую: «На коней!..» — и туда. Клянусь шпорой, их была там целая шайка, человек двадцать! Они захватили каких‑то троих, перепились, как свиньи… Пить эти лавочники не умеют… И стали всех лупить и все ломать. Я схватил одного за ноги — и пошла потеха! Я гнал их до самых Тяжелых Мечей… Крови было — вы не поверите, мой друг, — по колено, а топоров осталось столько…


На этом рассказ барона был прерван. Капитан с длинным лицом взмахнул рукой, и тяжелый метательный нож лязгнул о нагрудную пластину баронского панциря.


— Давно бы так! — сказал барон и выволок из ножен огромный двуручный меч.


Он с неожиданной ловкостью соскочил на пол, меч сверкающей полосой прорезал воздух и перерубил потолочную балку. Барон выругался. Потолок просел, на головы посыпался мусор.


Теперь все были на ногах. Безденежные доны отшатнулись к стенам. Молодые аристократы взобрались на стол, чтобы лучше видеть. Серые, выставив перед собой клинки, построились полукругом и мелкими шажками двинулись на барона. Только Румата остался сидеть, прикидывая, с какой стороны от барона можно встать, чтобы не попасть под меч.


Широкое лезвие зловеще шелестело, описывая сверкающие круги над головой барона. Барон поражал воображение. Было в нем что‑то от грузового вертолета с винтом на холостом ходу.


Окружив его с трех сторон, серые были вынуждены остановиться. Один из них неудачно стал спиной к Румате, и Румата, перекинувшись через стол, схватил его за шиворот, опрокинул на спину в блюда с объедками и стукнул ребром ладони ниже уха. Серый закрыл глаза и замер. Барон вскричал:


— Прирежьте его, благородный Румата, а я прикончу остальных!


Он их всех поубивает, с неудовольствием подумал Румата.


— Слушайте, — сказал он серым. — Не будем портить друг другу веселую ночь. Вам не выстоять против нас. Бросайте оружие и уходите отсюда.


— Ну вот еще, — сердито возразил барон. — Я желаю драться! Пусть они дерутся! Деритесь же, черт вас подери!


С этими словами он двинулся на серых, все убыстряя вращение меча. Серые отступали, бледнея на глазах. Они явно никогда в жизни не видели грузового вертолета. Румата перепрыгнул через стол.



***


Они лежали в темноте, держась за руки. В городе было тихо, только изредка где‑то неподалеку злобно визжали и бились кони. Время от времени Румата погружался в дремоту и сразу просыпался, оттого что Кира затаивала дыхание — во сне он сильно стискивал ее руку.


— Ты, наверное, очень хочешь спать, — сказала Кира шепотом. — Ты спи.


— Нет‑нет, рассказывай, я слушаю.


— Ты все время засыпаешь.


— Я все равно слушаю. Я, правда, очень устал, но еще больше я соскучился по тебе. Мне жалко спать. Ты рассказывай, мне очень интересно.


Она благодарно потерлась носом о его плечо и поцеловала в щеку и снова стала рассказывать, как нынче вечером пришел от отца соседский мальчик. Отец лежит. Его выгнали из канцелярии и на прощание сильно побили палками. Последнее время он вообще ничего не ест, только пьет — стал весь синий, дрожащий. Еще мальчик сказал, что объявился брат — раненый, но веселый и пьяный, в новой форме. Дал отцу денег, выпил с ним и опять грозился, что они всех раскатают. Он теперь в каком‑то особом отряде лейтенантом, присягнул на верность Ордену и собирается принять сан. Отец просил, чтобы она домой пока ни в коем случае не приходила. Брат грозился с ней разделаться за то, что спуталась с благородным, рыжая стерва…


Да, думал Румата, уж, конечно, не домой. И здесь тоже оставаться ей ни в коем случае нельзя. Если с ней хоть что‑нибудь случится… Он представил себе, что с ней случилось плохое, и сделался весь как каменный.


— Ты спишь? — спросила Кира.


Он очнулся и разжал ладонь.


— Нет‑нет… А еще что ты делала?


— А еще я прибрала твои комнаты. Ужасный у тебя все‑таки развал. Я нашла одну книгу, отца Гура сочинение. Там про то, как благородный принц полюбил прекрасную, но дикую девушку из‑за гор. Она была совсем дикая и думала, что он бог, и все‑таки очень любила его. Потом их разлучили, и она умерла от горя.


— Это замечательная книга, — сказал Румата.


— Я даже плакала. Мне все время казалось, что это про нас с тобой.


— Да, это про нас с тобой. И вообще про всех людей, которые любят друг друга. Только нас не разлучат.


Безопаснее всего было бы на Земле, подумал он. Но как ты там будешь без меня? И как я здесь буду один? Можно было бы попросить Анку, чтобы дружила с тобой там. Но как я буду здесь без тебя? Нет, на Землю мы полетим вместе. Я сам поведу корабль, а ты будешь сидеть рядом, и я буду все тебе объяснять. Чтобы ты ничего не боялась. Чтобы ты сразу полюбила Землю. Чтобы ты никогда не жалела о своей страшной родине. Потому что эта не твоя родина. Потому что твоя родина отвергла тебя. Потому что ты родилась на тысячу лет раньше своего срока. Добрая, верная, самоотверженная, бескорыстная… Такие, как ты, рождались во все эпохи кровавой истории наших планет. Ясные, чистые души, не знающие ненависти, не приемлющие жестокость. Жертвы. Бесполезные жертвы. Гораздо более бесполезные, чем Гур Сочинитель или Галилей. Потому что такие, как ты, даже не борцы. Чтобы быть борцом, нужно уметь ненавидеть, а как раз этого вы не умеете. Так же, как и мы теперь…


…Румата опять задремал и сейчас же увидел Киру, как она стоит на краю плоской крыши Совета с дегравитатором на поясе, и веселая насмешливая Анка нетерпеливо подталкивает ее к полуторакилометровой пропасти.


— Румата, — сказала Кира. — Я боюсь.


— Чего, маленькая?


— Ты все молчишь и молчишь. Мне страшно…


Румата притянул ее к себе.


— Хорошо, — сказал он. — Сейчас я буду говорить, а ты меня внимательно слушай. Далеко‑далеко за сайвой стоит грозный, неприступный замок. В нем живет веселый, добрый и смешной барон Пампа, самый добрый барон в Арканаре. У него есть жена, красивая, ласковая женщина, которая очень любит Пампу трезвого и терпеть не может Пампу пьяного…


Он замолчал прислушиваясь. Он услышал цокот множества копыт на улице и шумное дыхание многих людей и лошадей. «Здесь, что ли?» — спросил грубый голос под окном. «Вроде здесь…» — «Сто‑ой!» По ступенькам крыльца загремели каблуки, и сейчас же несколько кулаков обрушились на дверь. Кира, вздрогнув, прижалась к Румате.


— Подожди, маленькая, — сказал он, откидывая одеяло.


— Это за мной, — сказала Кира шепотом. — Я так и знала!


Румата с трудом освободился из рук Киры и подбежал к окну. «Во имя господа! — ревели внизу. — Открывай! Взломаем — хуже будет!» Румата отдернул штору, и в комнату хлынул знакомый пляшущий свет факелов. Множество всадников топтались внизу — мрачных черных людей в остроконечных капюшонах. Румата несколько секунд глядел вниз, потом осмотрел оконную раму. По обычаю рама была вделана в оконницу намертво. В дверь с треском били чем‑то тяжелым. Румата нашарил в темноте меч и ударил рукояткой в стекло. Со звоном посыпались осколки.


— Эй, вы! — рявкнул он. — Вам что, жить надоело?


Удары в дверь стихли.


— И ведь всегда они напутают, — негромко сказали внизу. — Хозяин‑то дома…


— А нам что за дело?


— А то дело, что он на мечах первый в мире.


— А еще говорили, что уехал и до утра не вернется.


— Испугались?


— Мы‑то не испугались, а только про него ничего не велено. Не пришлось бы убить…


— Свяжем. Покалечим и свяжем! Эй, кто там с арбалетами?


— Как бы он нас не покалечил…


— Ничего, не покалечит. Всем известно: у него обет такой — не убивать.


— Перебью как собак, — сказал Румата страшным голосом.


Сзади к нему прижалась Кира. Он слышал, как бешено стучит ее сердце. Внизу скомандовали скрипуче: «Ломай, братья! Во имя господа!» Румата обернулся и взглянул Кире в лицо. Она смотрела на него, как давеча, с ужасом и надеждой. В сухих глазах плясали отблески факелов.


— Ну что ты, маленькая, — сказал он ласково. — Испугалась? Неужели этой швали испугалась? Иди одевайся. Делать нам здесь больше нечего… — Он торопливо натягивал металлопластовую кольчугу. — Сейчас я их прогоню, и мы уедем. Уедем к Пампе.


Она стояла у окна, глядя вниз. Красные блики бегали по ее лицу. Внизу трещало и ухало. У Руматы от жалости и нежности сжалось сердце. Погоню как псов, подумал он. Он наклонился, отыскивая второй меч, а когда снова выпрямился, Кира уже не стояла у окна. Она медленно сползала на пол, цепляясь за портьеру.


— Кира! — крикнул он.


Одна арбалетная стрела пробила ей горло, другая торчала из груди. Он взял ее на руки и перенес на кровать. «Кира…» — позвал он. Она всхлипнула и вытянулась. «Кира…» — сказал он. Она не ответила. Он постоял немного над нею, потом подобрал мечи, медленно спустился по лестнице в прихожую и стал ждать, когда упадет дверь...




Цитаты:
Скаазочный долбо*б!
Почемубы благородным донам не выпить?
Ты должен сделать добро из зла, потому-что его больше не из чего делать...

mail.pusk.by/web/